Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

вампир не способен пересечь свежую проточную воду иначе как по мостам или в гробу. Грядущая оттепель означала, что вскоре мой ход замедлится, но также и что Несметному Легиону скоро придётся остановить свой марш.

Войско Фабьена было где-то в северном Элидэне, а взор его был неизменно прикован к Августину. Но, если повезло, великие замки, оборонявшие северные подступы к столице, выстояли ещё одну зиму, и Вечному Королю пришлось бы отступить и ждать следующих морозов.

Ждать меня.

На той дороге у меня было лишь два настоящих утешения, но оба грели меня сильнее мыслей о грядущей весне. Первым был мой скакун, храбрый Аржен, — подарок моей старой подруги Фионны из Редуотча. Этот большой мерин провёл меня целым и невредимым через проклятый Дайсвельд, через промёрзшее Высокогорье, до самых стен города Мэргенн. Он был той благородной оссийской породы, что зовётся тарреун, славной силой и выносливостью. Бо́льшая часть его косматой шкуры была серой, с лёгким отливом, наводившим меня на мысль о металле, — отсюда, полагаю, и его кличка. Но передние ноги у него были белыми, и такой же узор на морде, похожий на череп. Он бежал неутомимо, мили по холмистым снегам без остановки, надёжный, как скала, подо мной — лучшего и желать нельзя.

Второе моё утешение было приторочено к седлу Аржена и поблёскивало серебром в бескрайней тьме — мой верный клинок, Пьющая Пепел. Она была у меня в руке, когда я прорубал кровавую просеку через Мэргенн, разя и порченых, и высококровных. Но я вложил её в ножны, когда, спотыкаясь, спускался в гробницу, где видел гибель Диор, и с тех пор не нашёл в себе мужества обнажить её снова. Я знал, что Пью любит меня по-настоящему, но она любила и Диор — в конце концов, они вдвоём сразили Дантона Восса. Хотя говорить она могла лишь тогда, когда её держат в руке, она наверняка видела всё, что произошло между Селин и мной в те последние мгновения, прежде чем Лилид…

Габриэль тяжело сглотнул, покачал головой.

— Я уже говорил тебе, холоднокровка: нет друга вернее честного. Но правда — острейший из ножей. И я боялся, как глубоко Пью может меня резануть, когда я наконец обнажу её вновь.

Мне понадобилось две ночи, чтобы набраться на это духу. Дни мои были тусклы, как сумерки, а сумерки темны, как полночь, и удавленное солнце ковыляло над головой, пока я ехал всё дальше на север. Я проходил этими краями годы назад, когда воевал в оссийских кампаниях, но всё равно был потрясён, как глубоко въелась в них теперь гниль. Акры мёртвых деревьев, густо схваченных льдом и удушённых грибком. Морозные ветры, воющие над разорёнными пашнями. Серые снега, разящие серой, насколько хватало глаз. Ни птичьего пения. Ни тепла. Ни надежды.

Я устроился на ночлег в разбитой дозорной башне — немногим больше, чем венец осыпающегося камня да гнилая деревянная кровля, чтобы укрыться от снега. Я докурил послеобеденную трубку санктуса, и причастие осело в моих жилах, утишив жажду внутри. И, сидя у огня, я положил Пьющую Пепел себе на колени. Глаза мои блуждали по деве на рукояти — волосы изваяны длинными серебряными волнами, руки распростёрты вдоль крестовины. И, глубоко вздохнув, я медленно вытащил меч из ножен.

Но в голове у меня была лишь тишина.

— …Пью? — прошептал я.

Клинок её был длинным и изогнутым на старотальгостский манер, тайные глифы мерцали по всей длине в свете огня, шесть дюймов отколото от острия. Я вгляделся в серебряную деву на рукояти, в лицо, застывшее в вечной улыбке, ангельской и безмятежной.

— Пьющая Пепел?

«О-О-О-ОТПУСТИ МЕНЯ, з-з-з-злодей!»

Голос в моей голове был не столько песнью, сколько воплем, грянувшим так внезапно и громко, что я едва не выронил её. Обхватив обеими руками гладкую кожу её рукояти, я поморщился и подождал, пока эхо в черепе утихнет.

— Сладчайшая Дева-Матерь, Пью, не нужно так…

«МЕРЗКИЙ НЕГОДЯЙ! ПЁС-ОТСТУПНИК! Не пятнай м-м-мою рукоять прикосновением г-грешника, н-н-ни слух мой — безбожной своей дерзостью! Стыд тебе, оспина, изрекать столь гнусные б-б-богохульства!»

— Думал, ты уж привыкла к этому.

«ПРОЧЬ РУКИ, с-с-сукин сын!»

— Слушай, Пью, прости, но…

«ФАТ! ХАМ! Н-низкорождённый ублюдок б-б-блудодейной…»

— Да хватит уже, мать твою, НА МЕНЯ ОРАТЬ, а?

Аржен фыркнул, оторвавшись от корма, когда мой рёв раскатился по разбитым стенам. Клинок мой умолк, и дева на рукояти улыбалась, но при этом как-то умудрялась хмуриться.

Тогда я вздохнул, провёл ладонью по лицу и зашипел, когда большой палец задел раны. Сощурившись в тёмную сталь клинка Пью, я мог смутно разглядеть их отражение — пара рваных борозд, оставленных костями бедной искалеченной руки Диор. Спустя дни они всё ещё не зажили, глубоко прорезанные под правым глазом и сбегавшие по щеке. Они почти походили на слёзы, пролитые по девочке, что мне их подарила.

— И они держатся до сих пор.

Угодник-среброносец поднял взгляд; Жан-Франсуа постукивал пером по гладкой щеке. Рука Габриэля рефлекторно поднялась, коснувшись шрамов под правым глазом.

— Бледнокровки исцеляют всё, кроме самых смертельных ран, де Леон. Как и сородичи. Мало что оставляет на нас след. Тебе не показалось странным, что раны, нанесённые Лашанс, не сходят?

— Oui. — Габриэль пожал плечами. — Но я и прежде видел, как её кровь сжигает вампиров дотла. В конце концов, я и сам был наполовину вампиром. Честно говоря, я был слишком болен утратой, чтобы много об этом тревожиться. Глядя на своё отражение в клинке Пью той ночью, я решил, что заслужил немного боли.

— Ты вправе злиться на меня, Пьющая Пепел, — сказал я ей. — Я знаю, что подвёл тебя. Подвёл её. Но с того самого дня, как я впервые взял тебя в руки, ты хранила мне верность…

«Не смей мне о вере молвить! Ты пятнаешь мою рукоять в-вороватыми руками!»

— …Я не вор.

«Бормочущий козокрад, как же ты тогда взял меня в руки? Где п-праведный мой хозяин? О, злосчастный глупец, коли причинил ты ему вред, само небесное воинство отвратит взор от того ада, что я обрушу на-на-на-на тебя!»

— Пью, я твой хозяин. Твой друг.

«Тьфу, говорю! Тьфу и измена — вырвать меня из тех рук, к-коим я была вверена! С-свинолюбивый бездельник, ты не-не-не-недостоин!»

И тогда сердце моё упало в груди, и пришла уверенность. С той самой ночи, как она сломалась о кожу Вечного Короля, Пьющая Пепел уже никогда не была прежней.